|
|
Вознесенский вернул в поэзию лирику
1 июня в Москве умер
Андрей Вознесенский. О нем вспоминает главный научный сотрудник
Литературного музея Владимир Крижевский.
- Он, конечно, был настоящий, до мозга костей шестидесятник. Хотя в начале 60-х
Вознесенский воспринимался как что-то совершенно неслыханное, дерзкое. Время
очень сильно менялось, менялся способ зрения целого поколения. Но и у него были
характерные для своего времени заблуждения -- одновременно с удивительныими
прорывами. Он, призывал, например, убрать Ленина с денег:
Ленин - самое чистое деянье,
он не должен быть замутнен.
Уберите Ленина с денег,
он - для сердца и для знамен.
То есть он отдавал дань идеологии своего времени. Но надо помнить, что идеология
была тогда своего рода паровозом, без которого стихи не смогли бы пройти ни
цензуру, ни редактуру, которая была иногда еще страшнее цензуры. А еще надо
помнить о нем, что он был непрофессиональный литератор. Евтушенко и Ахмадулина
учились в Литературном институте, пусть и не закончили его. А Вознесенский
закончил Архитектурный. И вот на последнем годе его обучения случился большой
пожар, и все сгорело. И диплом его сгорел. Вот так можно сказать, судьба его
почти насильно в литературу привела.
И когда вышли его сборники "Антимиры" и "Тень звука", только тогда стало понятно,
что он настоящий большой поэт. "Антимиры" стали культовым спектаклем в Театре на
Таганке. Его много раз пытались запретить, но в итоге не трогали. Думаю,
понимали, что другого такого поэта нет. Но роман Вознесенского с властью на этом
закончился. И больше никаких иллюзий по поводу этой страны он уже не испытывал.
Литературно Вознесенский был последним представителем русского авангарда 20-х
годов. Он во всем наследует ему: в своей метафорике, своей работе со словом. Его
предшественниками были Юрий Олеша, Илья Сельвинский, Борис Пастернак, который
даже успел "благословить" его. Но лично я больше всего люблю наименее
новаторские его стихи. Такие как "В мире друзей":
В мире друзей, в мире транспорта долгого,
что ты там делаешь, в мире, где дождь?
Делишься с кем мандаринными дольками,
что за экзамены снова сдаешь?
Или запальчивая, запальчивая,
снова, блистательно завалясь,
ты пробегаешь цимбальною палочкой
мимо колонн, мимо пилястр?..
Пой, вокалисточка, снова за шалости,
или, озябшая, бросив постель,
бродишь босая и взять не решаешься
трубку тяжелую, словно гантель.
То есть у него как у Маяковского было: лирика отдельно и новаторство тоже
отдельно. При этом он отлично отдавал себе отчет, какое место занимает в поэзии.
У него есть такое стихотворение "Я деградирую", где он как раз иронизирует над
навязанной ему ролью. Это очень хорошие стихи. Вот так они начинаются:
Я - в кризисе. Душа нема.
"Ни дня без строчки", - друг мой дрочит.
А у меня -
ни дней, ни строчек.
Поля мои лежат в глуши.
Погашены мои заводы.
И безработица души
зияет страшною зевотой.
И мой критический истец
в статье напишет, что, окрысясь,
в бескризиснейшей из систем
один переживаю кризис.
И вот так они заканчиваются:
Но верю я, моя родня -
две тысячи семьсот семнадцать
поэтов нашей федерации -
стихи напишут за меня.
Они не знают деградации.
Метафоры его уникальны. Ведь как обычно поэт строит метафору? Живое сранивает с
живым или оживляет неживое. А Вознесенский единственный, кто превращает живое в
неживое. "Олени, как троллейбусы, снимают ток с небес". И если раннего
Вознесенского читать, то там всюду эта урбанизация происходит. Подснежники, "как
авторучки из чехольчиков". "И из псов, как из зажигалок, светят тихие языки".
Когда он только появился, в культуре были только лакированные избы и кубанские
казаки. Не существовало других эмоций, кроме коллективных. И вот Вознесенский
был голосом того поколения, которое стало говорить о собственных эмоциях. писать
о любви. И как голос Высоцкого смазал унылое звучание советской песни, так и
Вознесенский изменил поэзию тем, что вернул в нее лирику.
ЭПИЛОГ
Андрей Вознесенский
ПРОЩАНИЕ С ПОЛИТЕХНИЧЕСКИМ
Большой аудитории посвящаю
В Политехнический!
В Политехнический!
По снегу фары шипят яичницей.
Милиционеры свистят панически.
Кому там хнычется?!
В Политехнический!
Ура, студенческая шарага!
А ну, шарахни
по совмещанам свои затрещины!
Как нам мещане мешали встретиться!
Ура вам, дура
в серьгах-будильниках!
Ваш рот, как дуло,
разинут бдительно.
Ваш стул трещит от перегрева.
Умойтесь! Туалет - налево.
Ура, галерка! Как шашлыки,
дымятся джемперы, пиджаки.
Тысячерукий, как бог языческий,
Твое Величество -
Политехнический!
Ура, эстрада! Но гасят бра.
И что-то траурно звучит "ура".
12 скоро. Пора уматывать.
Как ваши лица струятся матово.
В них проступают, как сквозь экраны,
все ваши радости, досады, раны.
Вы, третья с краю,
с копной на лбу,
я вас не знаю.
Я вас люблю!
Чему смеетесь? Над чем всплакнете?
И что черкнете, косясь, в блокнотик?
Что с вами, синий свитерок?
В глазах тревожный ветерок...
Придут другие - еще лиричнее,
но это будут не вы -
другие.
Мои ботинки черны, как гири.
Мы расстаемся, Политехнический!
Нам жить недолго. Суть не в овациях,
Мы растворяемся в людских количествах
в твоих просторах,
Политехнический.
Невыносимо нам расставаться.
Я ненавидел тебя вначале.
Как ты расстреливал меня молчанием!
Я шел как смертник в притихшем зале.
Политехнический, мы враждовали!
Ах, как я сыпался! Как шла на помощь
записка искоркой электрической...
Политехнический,
ты это помнишь?
Мы расстаемся, Политехнический.
Ты на кого-то меня сменяешь,
но, понимаешь,
пообещай мне, не будь чудовищем,
забудь
со стоющим!
Ты ворожи ему, храни разиню.
Политехнический -
моя Россия!-
ты очень бережен и добр, как бог,
лишь Маяковского не уберег...
Поэты падают,
дают финты
меж сплетен, патоки
и суеты,
но где б я ни был - в земле, на Ганге,-
ко мне прислушивается
магически
гудящей
раковиною
гиганта
ухо
Политехнического!
Белла Ахмадулина
МОИ ТОВАРИЩИ
Андрею Вознесенскому
Когда моих товарищей корят,
я понимаю слов закономерность,
но нежности моей закаменелость
мешает слушать мне, как их корят.
Я горестно упрекам этим внемлю,
я головой киваю: слаб Андрей!
Он держится за рифму, как Антей
держался за спасительную землю.
За ним я знаю недостаток злой:
кощунственно венчать "гараж" с "геранью",
и все-таки о том судить Гераклу,
поднявшему Антея над землей.
Оторопев, он свой автопортрет
сравнил с аэропортом, это глупость.
Гораздо больше в нем азарт и гулкость
напоминают мне автопробег.
И я его корю: зачем ты лих?
Зачем ты воздух детским лбом таранишь?
Все это так. Но все ж он мой товарищ.
А я люблю товарищей моих.
Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей,
выходит мальчик с резвостью жонглера.
По правилам московского жаргона
люблю ему сказать: "Привет, Андрей!"
Люблю, что слова чистого глоток,
как у скворца, поигрывает в горле.
Люблю и тот, неведомый и горький,
серебряный какой-то холодок.
И что-то в нем, хвали или кори,
есть от пророка, есть от скомороха,
и мир ему горяч, как сковородка,
сжигающая руки до крови.
Все остальное ждет нас впереди.
Да будем мы к своим друзьям пристрастны!
Да будем думать, что они прекрасны!
Терять их страшно, бог не приведи!
|
|